РусскийEnglish

Михаил Николаев: «Мне не стыдно за театр, в котором работаю»

Когда на прошлой церемонии «Золотого софита» свет направили в ложу, где сидел Михаил Николаев, зал дружно взорвался аплодисментами, поскольку этого артиста знают все.
Михаил Николаев творчески объединяет московскую и петербургскую театральные школы, он учился в Школе-студии МХАТ, а оканчивал ЛГИТМиК по классу Владимира Петрова.
Работал в Александринском театре, Театре Комедии им. Н.П. Акимова, театре «Буфф», в «Приюте комедианта», в разнообразных антрепризных проектах. С января 2007 г. Михаил Николаев – ведущий артист Театра на Васильевском. Лауреат премии «Золотой софит» за роль Гершона в спектакле «Даниэль Штайн, переводчик».
Ни один выход этого талантливого артиста на сцену не оставался незамеченным, будь то центральные или эпизодические роли. Кажется, ни один критик не обошел вниманием созданный им образ пьяного прохожего в спектакле «Дети солнца», хотя роль, казалось бы, на самом деле проходная. Артист умеет удивлять – как неожиданным рисунком образа, так и резкой сменой амплуа: от острохарактерного героя в антрепризном спектакле «Виновник торжества» до трагедийного Дягилева в спектакле «Приюта комедианта» «Я – клоун божий, Нижинский». Одна из недавних работ артиста – филигранно сыгранный «нежный помещик» Ломов в спектакле «Водевили» Театра на Васильевском. Сейчас Николаев репетирует роль Войницкого в спектакле «Дядя Ваня», постановку которого осуществляет главный режиссер Театра на Васильевском Владимир Туманов. Премьера намечена на 27 и 28 октября.
Чуждый панибратства, Николаев, тем не менее, человек приветливый, располагающий к общению, дружелюбный и неофициальный, может, поэтому его редко величают Михаилом Михайловичем.
-Миша, как и когда вы поняли, что ваше призвание – сцена?
-На курсе у наших педагогов Владимира Викторовича Петрова и Льва Яковлевича Стукалова была любимая тема бесед со студентами: при каких обстоятельствах человека может озарить - я актер, мне надо идти на сцену… Это ведь может происходить на спектакле, в кино, за книжкой, вообще, где угодно.
Мне мама рассказывала, что еще в детстве я очень любил переодеваться, устраивать домашний театр. Приглашал бабушку, родителей, рассаживал их в большой комнате, продавал билеты за какие-нибудь вкусности, конфеты, то есть, видимо, был еще и директором театра. Малого того, сам писал сценарий, придумывал спектакль, то есть, совмещал все театральные профессии. Впоследствии, где-то на третьем десятке, я понял, что прожить одну жизнь, безусловно, интересно, но, если ты сможешь прожить несколько жизней, то будет в несколько раз интересней. И примеряя на себя судьбы разных людей, счастливых и несчастных, ты делаешь собственную жизнь богаче и разнообразнее. А потом, когда стал еще старше, то понял, что можно делать это не в одиночку, а в команде, с режиссером и партнерами. Помнится, когда Юрия Никулина спросили, что такое счастье, он ответил: когда утром хочется на работу, а вечером, после работы, хочется домой. Опять-таки все индивидуально, для кого-то счастье хорошая погода, солнышко, а для меня счастье состоит в том, чтобы точно знать, что в семь часов вечера я выйду на сцену и, если получится, то смогу там летать.
-Вы учились в двух престижных театральных вузах – московском и ленинградском. Считаете себя последователем какой-то определенной актерской школы?
- Наверное, лет с 15-ти я постоянно ездил смотреть московские спектакли, благо, жил недалеко от столицы, в Подмосковье, в спокойной, тихой Малаховке. У меня не было никаких театральных пристрастий, я не понимал, какая школа представления, какая переживания, смотрел спектакли в «Современнике», на Таганке, в Ленкоме, во МХАТе… Но впоследствии круг моих интересов очертился вокруг «Современника» и МХАТа, я по несколько раз смотрел постановки Олега Ефремова. Шли года, и у меня уже не было сомнений, что буду поступать в Школу-студию МХАТ. Устроился туда работать, первая запись в моей трудовой книжке - «монтировщик сцены МХАТ СССР имени Чехова». И я ходил на репетиции, видел, как репетирует Олег Николаевич Ефремов, видел небожителей, не побоюсь этого слова, таких как Смоктуновский, который мог ходить в простой, обыкновенной рубашечке и буквально с авоськой; как Вячеслав Невинный, который на сцене и экране такой яркий, бойкий, а в жизни очень скромный. Для меня эта школа-студия, поступление в которую считаю своим достижением, была еще и школой жизни. Знаменитые мхатовские старики рассказывали, как Станиславский учил их: на сцене ты можешь быть потрясающе ярким, а в жизни, чем скромнее, тем лучше, скромность – это норма.
Сейчас все по-другому, сейчас все очень яркие артисты, ходят в дорогих экстравагантных костюмах, чтоб сразу было видно, что это артист. А Смоктуновский мог быть незаметным в жизни, а выходил на сцену чеховским Ивановым, Войницким, и не возникало ни у кого сомнения, что это великий артист.
Это понимание очень помогло мне в дальнейшей жизни. Руководителем курса у нас был Лев Константинович Дуров, который, по-моему, ни до этого, ни после курсы не набирал; а вторым педагогом был потомственный мхатовец Олег Георгиевич Герасимов; сценическую речь преподавала Ольга Юрьевна Фрид из первого выпуска МХАТа. Мои педагоги навсегда останутся в памяти, для меня это была очень большая школа, она мне дала понимание профессии, дальше можно было не учиться, а только доучиваться.
Я потом уходил из профессии, очень тяжелые сложились обстоятельства, когда мы остались с матерью вдвоем, жить стало невозможно, денег никаких не было… Когда я пришел в кабинет к Олегу Павловичу Табакову, он, подписывая мое заявление по собственному желанию, сказал несколько фраз, которые я запомнил на всю жизнь: дважды в одну реку не входят, уйти из театра легко, вернуться очень тяжело. Но, так как не было другого выхода, я ушел, трудился на заводе, работал почтальоном, на других работах. Слова Табакова оказались пророческими, мое счастье, что я приехал за компанию со своими друзьями в Петербург, который всегда любил. Приехал в 24 года, в самый свой кризис, когда понимал, что если сейчас чего-то не изменю, то, действительно, в театр уже никогда не вернусь. Я пришел в ЛГИТМИК и увидел седого человека с голубыми глазами, который направил меня, как оказалось, в нашу будущую аудиторию. Я сел так, чтобы читать последним, и пока читали все остальные, вспоминал свой репертуар четырехлетней давности. Вспомнил, прочитал, Петров сразу же сказал: я вас беру. Это мое счастье, что я попал к нему в руки, ведь я все равно пришел на первый курс гордым, за моими плечами была Школа-студия МХАТ, я чуть ли не трогал руками Смоктуновского и Ефремова, а тут мне еще будут делать какие-то замечания… И Владимир Викторович Петров с большим терпением победил мой гонор, спустил меня как бы на землю, и по прошествии времени я считаю его своим учителем по жизни, я очень благодарен судьбе, что застал его, ведь прекрасные педагоги, театральные «старики» неумолимо уходят; эгоистически радуюсь, что попал на его курс и стал объектом его внимания.
-По окончании ЛГИТМиКа вы работала у своего педагога Льва Стукалова в «Нашем театре», сменили еще ряд театров. Нашли ли вы творческий коллектив, о котором можете сказать – мой театр?
-Я старомоден в понятиях, для меня всегда был важен театр-дом, когда не просто отыграли вечером спектакль, переоделись и ушли. Если я не испытываю эмоций по отношению к тому театру, где работаю, то немедленно теряю интерес Может быть, это влияние моего знака, потому что я Скорпион, но мне обязательно нужно испытывать какие-то чувства, без которых не могу выдерживать те условия, в которых мы все живем, когда вроде бы театр нужен, а на деле никому и не нужен… Выдерживать какие-то обстоятельства ты можешь только, если любишь, тогда недостатков не видишь, их просто нет. Иногда можешь полюбить неожиданно, буквально ни за что, не потому что театр успешный, а потому что в нем есть нечто такое, чего нет ни у кого. Каждый театр на самом деле индивидуален, конечно, и Театр на Васильевском, где я проработал самое большое количество лет. Это самая большая любовь на данный момент, даже к этому старому зданию, к этим стенам, гримеркам, репетиционным залам, и, прежде всего, к людям. У нас небольшой театр, ты приходишь и знаешь всех по именам. К примеру, в Александринском театре не успеваешь даже со всеми познакомиться, огромная труппа, многих артистов я встречал только в очереди в кассу, тогда карточек еще не было. Мне стало страшно, что можешь стать артистом, которого узнают только в очереди за зарплатой… А как-то хочется быть на сцене, ведь Петров говорил, если артист год остается без работы, то он теряет профессию. Может, поэтому в моем послужном списке много театров, нужно работать, пока позволяет здоровье. И потом, я нигде не грешен, в том смысле, что меня никто не вынуждал, я действительно работал там, где хотел. И в каждом театре у меня есть близкие люди, настоящие друзья, поскольку я знаю цену слова «друг».
И я действительно счастлив работать в Театре на Васильевском, где получаешь настоящее удовольствие, выходя на сцену с такими интересными артистами, с такими партнерами как Дима Воробьев, Лена Мартыненко, которых я и в жизни могу назвать друзьями. Это самое высшее чувство радости, счастья, с этим ощущением не страшно засыпать и не страшно просыпаться. Тебе не стыдно за тот театр, где работаешь. Счастье работать с такими интересными режиссерами как Анджей Бубень, Владимир Анатольевич Туманов, этому можно только позавидовать.
Да, у нас театр молодой, находящийся в постоянном творческом поиске, да, мы ошибаемся, совершаем промахи. Владимир Дмитриевич Словохотов говорит, что мы на это имеем право, именно как молодой коллектив. И вообще, не ошибается тот, кто не рискует, а значит, не пьет шампанского. Наряду с этим у нас немало побед, наш театр одновременно режиссерский и актерский, в репертуаре есть и классика и современные пьесы, поэтому мне кажется, что не только артистам здесь не скучно, но и нашему зрителю.
-Вы номинировались на «Золотой софит» за роль Дягилева, думается, этот образ – ваша творческая веха.
-Для меня эта работа была очень важной, как и роль в спектакле «Даниэль Штайн, переводчик», и та, и другая стали во многом переломными, поскольку я всегда мечтал о драматической роли. В принципе, мой уход из Театра комедии был стремлением отойти от непосредственно жанрового театра, я стал задумываться о том, что характерность - это такое прикрытие, приспособление, не позволяющее приблизиться к серьезным проблемам жизни человеческого духа. К роли Дягилева я не сразу смог приступить, уж не говоря о том, что такого количества балета я не смотрел никогда в жизни. Одна балерина привела меня ночью в Мариинку, взмахнула руками и сказала: «Это великий русский театр!» И это было сильное и глубокое ощущение! Нужно почувствовать все сложности и перипетии профессии артиста балета, ведь век их недолог, они должны многое успеть, я ленивых людей в балете не видел. Они очень сосредоточены на своем призвании, и это меня тоже многому научило в понимании себя. Необходимо победить лень в своем организме, убеждение, что все сумеешь сделать, потому что с возрастом приходит опыт, а это, в каком-то смысле, страшная вещь, ты действительно можешь выйти и что-то неплохо сделать, но так происходит растренировка организма. Дягилев еще раз научил меня поддерживать внутренний дух и физическую форму. Я для себя понял: если меня посадят в вертолет и велят взлететь, наверно, я смогу это сделать. Потому что не надо ничего бояться.
Когда я приступал к работе над ролью Дягилева, мы договорились с режиссером Юрием Михайловичем Цуркану: если не получится, то я не выйду на спектакль. И, в общем, я пришел к еще одной мысли: не надо бояться позориться на репетициях, нужно уметь ошибаться - для понимания, куда дальше идти. Нужно бояться только собственной лени, бойкой самоуверенности, когда кажется, что все просто, ты все можешь. Но если захочешь выйти и станцевать как Фарух Рузиматов, то наверняка сломаешь ногу. Все это труд, способности даны только для того, чтобы ты мог их развивать и совершенствовать.
-Миша, вы неоднократно признавались, что Чехов – ваш любимый автор. Замечательный Ломов в «Водевилях» - ваша первая чеховская роль?
- До этого в «Русской антрепризе имени Миронова» у меня был ввод на роль Медведенко в «Чайке». Знаете, есть авторы, позволяющие спокойно воспринимать назначение на роль в их произведениях. А чеховские роли для меня всегда представляли некий психологический барьер, экзамен, проверку на профессионализм. К тому же в «Чайке» был срочный ввод, за две репетиции накануне премьеры. Я помню это жуткое ощущение, наверно, так плохо я никогда в жизни не играл. Когда я вышел на маленькую сцену Антрепризы, то никого не видел, ничего не слышал и не понимал, хотя у меня уже был актерский опыт. Слава Богу, рядом была чудесная актриса Молодежного театра Зоя Буряк, которая играла Машу, она меня просто за руку водила по сцене… А после спектакля ко мне подходили зрители и говорили, что это было трогательно и нежно. Но я ничего этого не помнил…
-Ваш Ломов действительно трогательный и нежный, и это уже сыграно сознательно.
-Дважды на одни и те же грабли наступать не стоит, сам актерский организм не позволяет. К тому же не люблю проигрывать, наверно, во мне еще бывший спортсмен говорит. В Театральном институте «Водевили» ставил Владимир Викторович Петров, это был экзамен в конце третьего курса, я играл Чубукова в «Предложении». Нас потом похвалили, сам Андрей Толубеев подошел, пожал руку, сказал: «Молодец!». Я был счастлив, как же, народный артист… Но Петров меня быстро спустил на землю, он сказал: «Мишенька, сыночек, ты неплохо сыграл Чубукова, но это твоя роль только в институте, поскольку у нас нет возрастных ребят, в театре ты будешь играть Ломова». И вот лет через двенадцать, когда уже не было в живых моего учителя Петрова, я стоял у распределения и … плакал. Потому что напротив фамилии Ломова стояла моя фамилия. Плохо сыграть эту роль я уже не мог, не имел права.
Нужно сказать, что для серьезного режиссера Анджея Бубеня постановка «Водевилей» была своего рода экспериментом, он позволял шалить мне и моей замечательной партнерше Наташе Лыжиной, с которой мы до этого не один спектакль сыграли, умеем слышать, видеть, поддерживать друг дружку. А для Чехова это очень важно, в его пьесах ты один никогда ничего не сыграешь, только командой, только вместе. Спектакль «Водевили» состоит из одноактных пьес «Медведь», «Предложение», «О вреде табака», «Юбилей», так вот, мы всегда из-за кулис смотрим все части, заряжаемся энергией друг от друга. Я очень рад, что у нас в репертуаре есть этот спектакль.
-Очень впечатляющая история! Но если Ломова вам предсказали, то, наверно, роль дяди Вани стала неожиданностью?
-Когда в прошлом году мы уходили в отпуск, в планах на сезон значился другой классический автор, в его пьесе было много персонажей, потому большая часть труппы с радостью и надеждой ушла отдыхать. С надеждой на хорошее будущее ушел и я. В начале сезона мы все подошли к волшебной доске, на которую вывешивают распределение, это такая своеобразная стена плача… И ничего на ней не обнаружили. Вскоре на сборе труппы художественный руководитель нашего театра Владимир Дмитриевич Словохотов сообщил о начале работы над спектаклем «Дядя Ваня». Честно скажу, у меня внутри все упало, я почувствовал, что у меня работы не будет. И подумал: какое счастье выпало тому, кто в этом спектакле окажется. Ведь для города это Бог знает какой по счету «Дядя Ваня», а для артиста, который там сыграет, он всегда будет первым и единственным. Это счастье и для театра, поскольку у нас есть «Русское варенье» по мотивам Чехова, есть «Водевили», есть «Дети солнца», близкие Чехову по атмосфере. С этими мыслями я ушел, а вечером позвонила завтруппой Наталья Синельникова, поздравила с назначением на роль в «Дяде Ване» и положила трубку. Я решил, что, скорей всего, это Телегин, и подпрыгнул до потолка от счастья, ведь у Чехова нет маленьких ролей. Когда я увидел в распределении «Войницкий – Михаил Николаев», я буквально застыл на месте, это было внутреннее потрясение, которое несравнимо ни с чем. Подумал: как после этого жить, я не знаю…
А потом начались репетиции, когда я понял, что мало читал, смотрел, мало испытывал в жизни такого, что достойно этой роли. Началась тяжелейшая, кропотливая работа, моя, актерская, и режиссера Владимира Туманова, которому я очень благодарен за то, что он не терял уверенности в том, что я могу это сделать. Я думаю, все эти ощущения, сомнения, которые я испытывал в работе над ролью, скажутся, передадутся самому образу Войницкого, с его неустойчивостью, рефлексией, метаниями человеческого духа. С его невостребованностью, болью, стремлением любить так, как только русский человек любит, не видя ничего вокруг… И вот ты оглядываешься и понимаешь, что вся твоя жизнь была посвящена ложному идеалу, что жизнь пропала, и это страшно. Признаюсь, у меня нет такого жизненного багажа, из которого я могу черпать страсти Войницкого, но при этом все чувства в этой роли, все, что он испытывает, я могу пропускать только через себя. Если у него болит сердце, то оно болит и у меня, это мои слезы, моя любовь и ненависть… Я не смогу притвориться, схитрить в этой роли, прибегнуть к уловкам, не понимаю, как можно по-другому это сделать. Это, наверно, из тех ролей, которые будут создаваться в течение всей жизни спектакля, хочу надеяться, что она будет долгой. Знаю точно, что каждый из спектаклей будет для меня разным, я не смогу повторяться, смогу только заново прожить эту жизнь. Признаюсь, это страшно для артиста, поскольку наша профессия во многом заключается в умении повторить найденное. Такая вот жестокая роль, я перед ней безоружен, беззащитен, только лишь начинаешь защищаться, сразу проигрываешь. Но при этом, вне зависимости от того получается у тебя или не получается, все равно ты находишься на седьмом небе от счастья, просто потому что прикасаешься к этому. И потому, что я в свои 40 лет могу, допустим, смело сказать себе, что ничего не умею играть, могу что-то начать заново, дабы не быть таким памятником самому себе, а все время находиться в поиске и ничего не бояться. Хотя, конечно, многие потом могут тыкать в тебя пальцем и говорить: «Ну, какой он Войницкий!» Я благодарен режиссеру Туманову, благодарен партнерам, которые точно так же чувствуют боль, проблемы своих героев, не могут от них закрыться. Например, заслуженный артист Сергей Викторович Лысов, играющий Астрова, казался мне человеком иного поколения, но по пьесе мы друзья, и теперь я уже в жизни смотрю на него совершенно по-другому. Прекрасная актриса Наталья Ивановна Кутасова по возрасту никак не может быть моей мамой, но по роли относится ко мне матерински.
«Дядя Ваня», наверно, будет на самым легким спектаклем, но ведь… никто и не обещал легкой жизни. При этом есть понимание, что Чехов обладает огромным чувством юмора, его пьесы, не побоюсь этого слова – трагифарсы, ты не знаешь, где засмеешься и где заплачешь, но засмеешься и заплачешь по-настоящему.
Повторюсь, Чехов может состояться только в театре с сильной командой. У нас такая команда есть: талантливый режиссер, объединивший людей, одержимых идеей прожить эту жизнь, написанную гениальным драматургом. Поэтому надеюсь, что результат в любом случае будет.
Беседовала Татьяна Коростелева